• Изображение слайдера
  • ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ

«Лучшее время моей жизни» — Пензенский край в жизни и творчестве Н.С. Лескова

«Когда я жил в Пензенской губернии».

Замечательный русский писатель, уроженец Орловского края Николай Семенович Лесков (1831-1895) как писатель начался в Пензенском крае, считая этот период лучшим временем своей жизни. В 26 лет Лесков бросает чиновничью службу и на три года делается разъездным агентом коммерческой компании «Шкотт и Вильямс», управляющим которой был его родственник А.Я. Шкотт, а штаб-квартира компании находилась в селе Николо-Райское Городищенского уезда Пензенской губернии. Лескову приходилось много ездить, встречаться с людьми: «Я увидел всю Русь».

В рассказе «Загон» Лесков вспомнит природу и местоположение села Райское: «Каменные дома были выведены в линию на горном берегу быстрого ручья, за которым шел дремучий бор с заповедниками и клейменными в петровское время «мачтовыми» деревьями изумительной чистоты, прямизны и роста. В этом бору было такое множество дичи и зверья и такое изобилие всякой ягоды и белых грибов, что казалось, будто всего этого век есть и не переесть».

Незадолго до ухода из компании Н.С. Лесков пишет экономически обстоятельную статью «Очерки винокуренной промышленности. Пензенская губерния», опубликованную в журнале «Отечественные записки» (1861 г.). На оттиске статьи автор пометил: «Первая проба пера. С этого начата литературная работа».Сын писателя Андрей Лесков в мемуарах позднее писал: «Отец черпал сюжеты из орловских и пензенских впечатлений и памятей». Отголоски пензенских впечатлений обнаруживаются в таких произведениях как: «Загон», «Мелочи архиерейской жизни», «Умершее сословие», «Белый орел», «Очарованный странник». Книга «Очарованный странник» начинается описание конного торга в Пензе.

Уже стариком, на полные восхищения и удивления вопросы — откуда у него такое неистощимое знание своей страны, такое богатство наблюдений и впечатлений, писатель, постукивая пальцами в лоб, отвечал: «Все из этого сундука. За три года моих разъездов по России в него складывался багаж, которого хватило на всю мою жизнь и которого не наберешь на Невском и в петербургских ресторанах и канцеляриях».

Н.С. Лесков хорошо знал Россию и русского мужика и с вызовом писал о себе: «Я смело, даже, может быть, дерзко думаю, что я знаю русского человека в самую его глубь, и не ставлю себе этого ни в какую заслугу. Я не изучал народ по разговорам с петербургскими извозчиками, а я вырос в народе…, я спал с ним на росистой траве ночного, … так мне непристойно ни поднимать народ на ходули, ни класть его себе под ноги. Я не верю, чтобы попович знал крестьянина короче, чем может его знать сын простого бедного помещика». Л.Н. Толстой говорил о Лескове, что Лесков писатель будущего.

Кадр из фильма «Очарованный странник». В главной роли А. Михайлов

При жизни автор романов «На ножах» и «Некуда» нажил легион врагов: он резал правду в глаза «новым людям» — тем революционным нетерпеливцам, за которых была вся молодая Россия. Его не жаловали Писарев, Щедрин, Некрасов. Он никому не спускал глупости. Лесков был просто здравомыслящ. Уникальное знание русского мужика давало ему право на свою точку зрения. Он оказался прав: «Остальное покажет время, которое бывает изобретательнее нас». Лесков сегодня интересен не только как волшебник слова, но и знаток национальных особенностей России, русской глубинной психологии. К нему обращаются, когда тревожат фундаментальные вопросы: уничтожено ли «железной волей» то тесто, из которого сделана нация? «Ну железные они так и железные, а мы тесто простое, мягкое, сырое, непропеченое тесто. Ну а вы бы вспомнили, что тесто в массе топором не разрубишь, а пожалуй еще и топор там потеряешь…»

Лесковский «Левша» как символ талантливости русского народа до настоящего времени вызывает вопросы: так он хорош или плох? Так Лесков над ним смеется или им восхищается? Так это правда или вымысел? Так Лесков за народ или против народа? Лесков его восславить хочет или обидеть? Создать карусель Кадр из фильма «Очарованный странник» по одноименной книге Н.С. Лескова, которая начинается с описания пензенского конного торга за рекой Сурой Добавьте описание Создать карусель Добавьте описание В заметках «Монашеские острова» (1874 г.) слова Лескова звучат зло и горько: «Боже мой! Что мы за необыкновенный народ! И кто, какой чужеземец может нас знать и понимать и отводить нам место и значение? Куда стремишься, куда плывешь ты, о святая Родина, на своем утлом корабле, со своими пьяными матросами? Как варит твой желудок эту смесь гороха с капустой, богомолья с пьянством, спиритских бредней с мечтательным безверием, невежества с самомнением? О, крепись, моя Родина! Крепись – ты необходима: кроме тебя, этим всяк поперхнется».

Очерк Н.С. Лескова «Вдохновенные бродяги» (1894 г.) – это финальный лесковский сгусток характеристики русского человека: «Кто его с земли гонит? Никто. Сам бежит. Хочет стать счастливым «как-нибудь сразу», да вот кругом все мешают. Дома заимодавцы требуют расчета, и куда ни сбеги – все совращают, соблазняют, с толку сбивают. Он «невинный» этот герой, а виноваты враги. Он не промах, да вот все хотят его обмануть. А он доверчив, хотя, конечно, плут. Он ворует, но душа его чиста. Он удалец, но на каждом шагу подводят, не дают развернуться. Он, что называется «тертый калач», но он «несчастлив»: к тому же он патриот, хотя дает себя соблазнить, споить и окрутить всяким зарубежным ловцам душ. Ничего, зато он презирает свои несчастья. Из огней, вод и медных труб выходит чистеньким. Младенческая душа…» Лесков современен как никогда, и он бесконечно добр, человечен, как истинный христианский писатель: «Дай Бог всем нам до последнего издыхания любить добро и верить, что оно непременно будет когда-то царствовать на земле, где нашим уделом было страдание».

Приложение. Автобиографичен рассказ Лескова «Загон» (1893 г.). Загоном он называет уединенное замкнутое государство, а одно из самых темных отделений загона представляла Пензенская губерния.

Н.С. Лесков «Загон» (фрагменты).«В одном произведении Достоевского выведен офицерский денщик, который разделял свет на две неравные половины: к одной он причислял себя и своего барина, а к другой – всю остальную сволочь… несмотря на то, что такое разделение и смешно и глупо, в нашем обществе никогда не переводились охотники подражать офицерскому денщику и притом в гораздо более широкой сфере. В конце сентября 1893 г. в заседании Общества содействия русской промышленности и торговле один оратор прямо заговорил, что Россия должна обособиться, забыть существование других западно-европейских государств, отделиться от них китайскою стеною… Такое стремление отгораживаться от света стеною нам не ново, но последствия этого всегда были для нас невыгодны, как это доказано еще в творении «Уединенное государство».В качестве художественной иллюстрации к этой книге обращалась печатная картинка, на которой был изображен темный загон, окруженный стеною, в которой кое-где пробивались трещины и через них в сплошную тьму сквозили к нам слабые лучи света. Таким «загоном» представлялось «уединенное государство», в котором все хотели узнавать Россию, и для тех, кто так думал, казалось, что нам нельзя оставаться при нашей замкнутости, а надо вступать в широкое международное общение с миром. Отсталость русских тогда безбоязненно сознавали во всем, но всего более были удивлены тем, что мы отстали от западных людей даже в искусстве обрабатывать землю. Люди ясного ума указывали нам, что русское полеводство из рук вон плохо и что если оно не будет улучшено, то это скоро может угрожать России бедствием. Причину этого видели в том, что наши крестьяне обрабатывают землю очень старыми и дурными орудиями и ни с чем лучшим по дикости своей и необразованности обращаться не умеют. А если дать им хорошие вещи, то они сделают с ними то, что делали с бисером упомянутые в Евангелие свиньи. Я позволю себе предложить здесь кое-что из того, что мне привелось видеть в этом роде. Это касается крестьян и не крестьян.

глава «Тяготение к желудю и корыту».… В моих отрывочных воспоминаниях я не раз говорил о некоторых лицах английской семьи Шкотт. Их отец и три сына управляли огромными имениями Нарышкиных и Перовских и слыли в свое время за честных людей и хороших хозяев. Теперь здесь опять нужно упомянуть о двух этих Шкоттов.

Слева : мать писателя. Справа: тетка писателя, бывшая замужем за А.Я. Шкоттом

Александр Яковлевич Шкотт – сын «старого Шкотта» многократно рассказывал, какие хлопоты перенес его отец, желая научить русских мужиков пахать землю как следует, и от каких, по-видимому, неважных и пустых причин все эти хлопоты не только пропали без всякой пользы, но еще едва не сделали его виноватым в преступлении, о котором он никогда не думал. Старый Шкотт как приехал в Россию, так увидел, что русские мужики пашут скверно и что если они не станут пахать лучше, то земля скоро выпашется и обессилеет. Предвидя это огромное и неминуемое бедствие, Шкотт захотел вывести из употребления дрянные русские сохи и бороны и заменить их лучшими орудиями. …

Шкотт решился отнять у них их «гостомысловы ковырялки», или сохи, и приучить пахать легкими пароконными плужками, но крестьяне такой перемены ни за что не захотели и крепко стояли за свою ковырялку и за бороны с деревянными клещами.

Шкотт вывел пахарей, поставил рядом русскую соху-ковырялку, тяжелый российский плуг, запряженный в «пять супругов волов», и легкий «способный» плуг на паре обыкновенных крестьянских лошадок.

Стали немедленно делать пробу пашни. Пробные борозды самым наглядным образом показали преимущества плужка. Перовский был очень доволен и сказал ему: «Сохе сегодня конец: я употреблю все усилия, чтобы немедленно заменить ее плужками. …И спросил крестьян, хорошо ли плужок пашет. Крестьяне ответили: «Это как твоей милости угодно.» — «Знаю я это. Но я хочу знать ваше мнение: хорошо или нет таким плужком пахать?» Тогда из середины толпы вылез какой-то плешивый старик и спросил: «Где сиими плужками пашут?» Граф ему рассказал, что пашут «сиими плужками» в чужих краях, в Англии, за границею. — То значится, в немцах? — Ну, в немцах! Старик продолжал: — Это вот, значится, у тех, що у нас хлеб купуют? — Ну да, пожалуй, у тех. — То добре! А тильки як мы станем сими плужками пахать, то где тогда мы будем себе хлеб покупать? И просвещенный ум Петровского не знал, как отшутить мужику его шутку. Дело «ковырялки» было выиграно.

Смайловские плужки я видел в пятидесятых годах в пустом каменном сарае с. Райского, перешедшего к Александру Шкотту от Н.А. Всеволожского.

глава «Шут севацкой» (райский барин).… Всеволожский тоже интересный человек своего времени. Для большинства его современников он был знаменит только как безумный мот, который прожил в короткое время огромное состояние; но в нем было и другое, за что его можно помянуть добром.

Он жил в каком-то исступлении или в чаду, который у него не проходил до тех пор, пока он не преобразился из миллионера в нищего. Личная роскошь Всеволожского была чрезвычайна. Он не только выписывал себе и своей супруге (урожденной Клушиной) все туалетные вещи и платья прямо из Парижа, но к нему оттуда же должны были спешно являться в Пензу французские рыбы и деликатесы, которыми он угощал кого попало. Он одинаково кормил деликатесами и тогдашнего пензенского губернатора Панчулидзева («меломана и зверя») и приказных его канцелярии, и дворянских сошек, из которых многие не умели положить себе на тарелку то, что им подносили…

Гостей этого рода часто нарочно опаивали, связывали, раздевали, живых в гробы укладывали, и нагих баб над ними стоять ставили, а потом кидали им в награду что-нибудь и изгоняли. Это делали все, или почти все, и Всеволожский грешен такими забавами, может быть, даже меньше, чем другие. Создать карусель Добавьте описание Но Всеволожский ввел ересь: он стал заботиться, чтобы его крестьянам в селе Райское было лучше жить, чем они жили в Орловской губернии, откуда их вывезли. Всеволожский приготовил к их приходу на новое место целую «каменную деревню». О таких чистых и удобных помещениях и помышлять не могли орловские крестьяне, всегда живущие в беструбных избах. Все дома, приготовленные для крестьян в новой деревне, были одинаковой величины и сложены из хорошего прожженного кирпича, с печами, трубами и полами, под высокими черепичными крышами.

… Но крестьяне, пришедшие в это раздолье из своей тесноты, как увидали «каменную деревню», так и уперлись, чтобы не жить в ней: Это мол, что за выдумка! И деды наши не жили в камени, и мы не станем. Забраковали новые дома и тотчас же придумали, как им устроиться в своем вкусе.

Благодаря чрезвычайной дешевизне строевого леса здесь платили тогда за избяной сруб от пяти до десяти рублей. «Переведенцы» сейчас же «из последних сил» купили себе самые дешевенькие срубцы, приткнули их где попало, «на задах» за каменными жильями, и стали в них жить без труб, в тесноте и копоти, а свои просторные дома определили «ходить до ветру», что и исполняли. Не прошло одного месяца, как все домики прекрасной постройки были загажены, и новая деревня воняла так, что по ней нельзя было проехать без крайнего отвращения. Во всех окнах стекла были повыбиты, и оттуда валил смрад. По учреждении такого порядка на всех ярмарках люди сообщали друг другу с радостью, что «райские мужики своему барину каменную деревню всю запакостили». Все отвечали: — Так ему и надо! — Шут этакой: что выдумал! — Вали, вали ему на голову, вали! За что они на него злобствовали, этого я думаю, они и сами себе объяснить не могли, но только они как ощетинились, так и не приняли себе ни одного его благодеяния. Он, например, построил им в селе общую баню, в которую всем можно было ходить мыться, и завел школу, в которой хотел обучать грамоте мальчиков и девочек, но крестьяне в баню ходить не стали, находя что в ней будто «ноги стынут», а о школе шумели: зачем нашим детям умнее отцов быть? — Мы ли-де своим детям не родители: наши ли сыновья не пьяницы? Дворяне этому радовались, потому что если бы райские крестьяне приняли благодеяния своего помещика иначе, то это могло послужить вредным примером для других, которые продолжали жить как обры и думбы «образом звериным». Такого соблазнительного примера, разумеется, надо было остерегаться. … Когда «райский барин» промотался и сбежал, его каменное село перешло с аукционного торга к двум другим владельцам, из которых по воле судьбы, один был Александр Шкотт, сын того самого Джемса Шкотта, который хотел научить пахать землю хорошими орудиями. Другая половина Райского была приобретена Федором Ивановичем Селивановым. Переход этот состоялся в начале пятидесятых годов.

Александр Шкотт тоже захотел переселить крестьян в каменные дома, он не был филантропом, а смотрел на крестьян как на рабочую силу и берег ее, и чтобы не было слепых и удушных и не было экономического ущерба. Мужики, однако, не захотели – тогда от убеждений перешли к наказаниям, кое-кого высекли, но и это не помогло, а Шкотту через исправника было сделано от Панчулидзева предупреждение, чтобы он не раздражал крестьян.

Пенза. Губернаторский дом

Шкотт осердился и поехал к губернатору объясняться с желанием доказать, что он старался сделать людям не злое, а доброе, но Панчулидзев держал голову высоко и не позволял себе ничего объяснять. Со Шкоттом он был знаком, но тут даже не принял его. Шкотт написал Панчулидзеву дерзкое пиьсом, которого тот не мог никому показать, т.к. в нем указывались такие дела, за которые человеку надо бы не губернией править, а сидеть в остроге. И Панчулидзев снес это письмо и ничего на него не ответил. Письмо содержало в себе много правды и послужило материалом для борьбы Зарина, окончившейся смещением Панчулидзева с губернаторства.Но тогда еще в Загоне не верили, что что-нибудь подобное может случиться и расшевелить застоявшееся болото. Смелее прочих сторону губернатора поддерживал дворянский предводитель генерал Арапов, о котором тоже упоминалось в письме, как о нестерпимом самочинце. А генерал Арапов, в свою очередь, был славен и жил широко, в его доме на Лекарской улице был «открытый стол» и самые злые собаки, а при столе были свои писатели и поэты.

Пенза, ул. Лекарская. Дом А.А. Арапова

Пенза, ул. Лекарская. Дом А.А. Арапова (впоследствии 2-я мужская гимназия) Добавьте описание Отсюда на Шкотта пошли пасквили, а вслед за тем в Пензе была получена брошюра о том, как у нас в России все хорошо и просто и все сообразно нашему климату и вкусам и привычкам нашего доброго народа. И народ это понимает и ценит и ничего лучшего себе не желает, но есть пустые люди, которые этого не видят и не понимают и выдумывают не знать для чего самые глупые и смешные выдумки. В пример была взята курная изба и показаны ее разнообразные удобства: кажется, как будто она и не очень хороша, а на самом деле, если вникнуть, то она и прекрасна, и жить в ней гораздо лучше, чем в белой, а особенно ее совсем нельзя сравнить с избой каменной.

В куренке топлива идет мало, а тепло как у Христа за пазухой. А в воздухе чувствуется легкость, на широкой печи в ней способно и спать, и отогреться, и онучи, и лапти высушить, и нечисть из курной избы бежит, да и что теленок с овцой насмердят – во время топки все опять дверью вытянет. Где же и как можно все это сделать в чистой горнице? А главное, что в курной избе хорошо – это сажа! Ни в каком другом краю теперь уже нет «черной лоснящейся сажи», на стенах крестьянского жилища, везде «это потеряно», а у нас еще есть! А от сажи не только никакая мелкая гадь в стене не водится, но эта сажа имеет очень важные врачебные свойства, и «наши добрые мужички с великою пользою могут пить ее, смешивая с нашим простым добрым русским вином». Словом, в курной избе, по словам брошюры, было целое угодье. «Русская партия» торжествовала победу, ничего нового не надо: надо жить по старине – в куренке и лечиться сажею.

глава «Леченье сажей».

Англичанин смеялся. Мало им, что люди в этой стране в саже живут и слепнут, они еще хотят обучить их пить ее с водкой! … В Петерберге вышла брошюра «О целебных свойствах лоснящейся сажи». В брошюре о саже утвердительно говорилось, что ею при благословении Божием можно излечивать почти все человеческие болезни, а особенно болезни женского пола. Нужна была только при этом сноровка, как согребать сажу, то есть скрести ее сверху вниз или снизу вверх. От этого изменялись ее медицинские свойства: собранная в одном направлении они поднимала опавшее, а взятая иначе, она опускала то, что надо понизить. А получать ее можно было только в русских курных избах, и нигде иначе, т.к. нужна была сажа лоснящаяся, которая есть только в русских избах, на стенах, нагретых мужичьими потными загорбками. Пушистая же или мохнатая сажа целебных свойств не имела. На Западе такого добра уже нет, и Запад придет к нам в Загон за нашей сажею, и от нас будет зависеть дать им нашей копоти или не давать, а цену, понятно, можно спросить, какую захотим. Конкурентов нам не будет. Это говорилось всерьез, и сажа наша прямо приравнивалась к ревеню и калганскому корню, с которыми она станет соперничать, а потом убьет их и сделается славою России во всем мире.Загон был доволен: осатанелые и утратившие стыд и смысл люди стали расписывать, как лечиться сажею. «Лоснящуюся сажу» рекомендовалось разводить в вине и в воде и принимать ее внутрь людям всех возрастов, а особенно детям и женщинам! И кто может отважиться сказать: скольким людям это стоило жизни! Но тем не менее брошюра о саже имела распространение. Радовались, что не послушались затейников и уберегли свои избы, а затейников бранили и порочили и припоминали их в большом числе, перемешивая умных с безумными: Сперанского с Всеволожским. На губернских балах той самой баснословной пензенской знати, которая столь обмелела, что кичилась своей «араповщиной», между бесстыжими выходками всякой пошлости прославляли ум и чуткость русского земледельца, который не захотел жить в чистом доме. При этом разоренный и отсутствующий Всеволожский всякий раз был осмеиваем. И ни одному из благородных людей в голову не пришло отыскать его на мостовой, для которой он бил камни, и отдать ему частичку тех денег, которые были у него заняты. Но его еще хотели сделать посмешищем на вечные времена.

глава «Всевозможные бетизы» (фр. — глупости).Некто С., ничтожный человек высокого происхождения по боковой линии, замечательный удивительным сходством с Ноздревым, а также член и душа общества, напившись предводительского вина, подал мысль собрать «музей бетизов» Всеволожского, чтобы все видели «чего в России не нужно». … Вспомнили все, что надо почитать за бетизы. Набиралось много: Всеволожский не только построил каменные жилые помещения для крестьян, он выписал для них плуги, жнеи, веялки и молотилки, он завел школу и больницу, кирпичеделательную машину и первый медный ректификатор Шварца на винном заводе. С ректификатором пошли осложнения: крестьяне в этом ректификаторе забили трубки, и в приемник полилась вонючая и теплая муть вместо спирта, а на корде рабочие быки, пригнанные хохлами для выкормки их бардою, пришли в бешенство от того, что они напились пьяны, задрали хвосты, бодались, перекалечили друг друга почти наполовину. Всеволожский заплатил хохлам за погибших от опойства и драки быков и еще приплатил, чтобы не говорили о происшедшем у него на заводе скандале. Это нельзя было «скупить» и выставить, но это положили заказать написать на картине живописцу Петру Соколову.«Бетизы» Ноздрев обещал свезти в Пензу, но выехав с генеральскими деньгами (тысяча рублей ему была выдана генералом Бетрищевым для устройства «музея бетизов») в Райское, Ноздрев остановился переменить лошадей у мордвина в селе Чемодановка, которая тогда принадлежала сыну знаменитого историка Михайловского-Данилевского, Леониду, а этот дворянин имел обыкновение приглашать к себе проезжающих, угощал их и играл с ними в карты. И Ноздрев в силу этого обычая тоже был приглашен к чемодановскому барину и там «потерял деньги» и уже ни в Райское не поехал, ни в Пензу не возвратился, а отбыл домой, пока дело о бетизах придет в забвение. «Бетизы» долежались в Райском до Шкотта. Он мне их показывал, и я их видел, и это было грустное и глубоко терзаемое позорище! Все это были хорошие, полезные и крайне нужные вещи, и они не принесли никакой пользы, а только сокрушили тех, кто их припас здесь.

… В этой Пензе, представляющей одно из самых темных отделений Загона, люди дошли до того, что хотели учредить у себя все навыворот: улицы содержали в состоянии болот, а тротуары для пешеходов устроили так, что по ним никто не отваживался ходить.

Тротуары эти были дощатые, а под досками были рвы с водою. Гвозди, которыми приколачивали доски, выскакивали, и доски спускали прохожего в клоаку, где он и находил смерть. … Полицейские чины грабили людей на площади, предводительские собаки терзали людей на Лекарской улице в виду самого генерала с одной стороны и исправника Фролова с другой, а губернатор собственноручно бил людей на улице ногайкою; ходили ужасные и достоверные сказания о насилии над женщинами, которых приглашали обманом на вечера в дома лиц благородного сословия. Словом, это был уже не город, а какое-то разбойное становище. И увидел Бог, что злы здесь дела всех, и не обретя ни одного праведного, наслал на них Ефима Федоровича Зарина, вызвавшего сенаторскую ревизию.

Пенза. Храм Петра и Павла. В Петропавловской части города жил А.Я. Шкотт, у которого гостил Н.С.Лесков
Пенза. Петропавловская часть города

глава «Интервал»…. В числе анекдотов и казусов этого времени припоминаю, как в Пензу были присланы два взятые в плен английские военные инженера, из которых один назывался Миллер. Говорили, будто он отличался знанием строительного искусства и большим бесстрашием. Во всяком случае он был на лучшем счету… А у нас он осрамил себя сразу и окончательно! Как только этого Миллера привезли, кот пошел навестить его. Сделал он это как земляк, и ему это в вину не поставилось. Он просидел у пленного вечер, а на другой день английский инженер пошел отдать ему визит, но был так глуп, что думал будто надо идти по тротуару, а не посреди улицы, которая, впрочем, была покрыта жидкою грязью по колено. Миллер пошел по пензенским тротуарам, по которым в Пензе не ходили. И кот не сказал ему этого. За это тротуарная доска спустила английского инженера одним концом в клоаку, а другим прихлопнула его по темени, и дело с ним было кончено. Это было смешно! Не знали только, как с этим поступить: стыдиться или хвалиться? В Крыму уцелел от всех пушек, а в Пензе доской прихлопнуло. Забавно!

(Н.С. Лесков «Загон»).

На пензенском материале Н.С. Лесков создал произведение «Мелочи архиерейской жизни» (1878 г.) – сборник анекдотов и происшествий, картинки с натуры, мастерски сшитые в единое художественное полотно. В отличие от поэтических «Соборян» это были картинки о самодурстве, пьянстве, грубости иных церковнослужителей. Шестой том сочинений Лескова с «Мелочами архиерейской жизни» был запрещен и сожжен в 1893 г. при вмешательстве церковной цензуры.

«Мелочи архиерейской жизни». (фрагменты) … Одна из моих теток была замужем за англичанином Шкоттом, который управлял огромными имениями у графа Перовского. Англичанин Шкотт был человек очень благородный и добрый, но своеобычный. Он был очень вежлив, но если встречал с чьей-либо стороны грубость и наглость, то не спускал никому. … Не изменился он в этом отношении и под старость. Когда я жил в Пензенской губернии, он тогда имея уже 60 лет от роду, вызвал на дуэль губернского предводителя дворянства Арапова, и тот струсил. …

Раз летом, не помню теперь которого именно года, дядя Шкотт, строивший первую в Пензенской губернии паровую мельницу, купил для нее в селе К. огромные штучные французские жернова, которые были уже скованы крепкими шинами и которых нам очень не хотелось разбирать и сковывать заново. Мы решили катить их целиком и послали приготовленную до того снасть, лошадей и людей, но вдруг получаем известие, что камни наши, едва отъехав 10 верст от К., проломили мост и засели в сваях.Мы с Шкоттом сейчас же поехали на место крушения и, приехав в К. довольно поздно вечером, остановились в доме тамошнего священника, тогда еще очень молодого человека, который был нам рад и не рад. … Был встревожен и смущен тем, что преосвященный Варлаам, объезжавший в ту пору епархию, ночевал всего в 10 верстах от К., и завтра должен был нагрянуть со всею ордою провожатых, коих Петр Великий в своем регламенте именовал «несытыми скотинами». Священнику, конечно, было о чем позаботиться: надо было и накормить и разместить «оных несытых скотин». Особенно его затрудняло последнее, т.к. его сельский домик был очень невелик, а поврежденный мост с застрявшими в сваях камнями, не подавал никакой надежды скоро переправить архипастырскую карету.

Мы были некоторым образом виновниками тягостных для батюшки осложнений и чувствовали это, но помочь ему не могли ничем, кроме того, что не презентуя на его гостеприимство в доме, приготовленном «под владыку», легли спать на сеновале. Ночью были разбужены оглушительным перезвоном колоколов и криком. — Едет! Архиерей едет!

Было очень любопытно посмотреть, как он едет? … Мы вышли к калитке и увидали, что он ехал неважно – на своих двоих. Попросту говоря, он шел пешком, потому что его карета не могла переехать через мост. Зато шел святитель, окруженный толпою, состоявшею человек из двадцати духовных и недуховных людей, между которыми особенно замечательны были две бабы. Одна из этих православных христианок все подстилала перед святителем полотенце, на которое тот и наступал для ее удовольствия, а другая была еще благочестивее и норовила сама лечь перед ним на дорогу, — вероятно с тем, чтобы святитель по самой ней прошелся, но он ей этого удовольствия не сделал. … Сам он представлял из себя особу с красноватым геморроидальным лицом, на котором светились маленькие сердитые серые глазки, разделенные толстым дубоватым носом. Во всей фигуре владыки не было не только ничего «святолепного», но даже просто ничего внушительного. Он казался только разгневанным и «преогорченным». Тревожный взор его как будто вопрошал всех и каждого: «Что это такое? Отчего это я могу ходить пешком?»

О местном пензенском архиерее Варлааме мы кое-что знали, но по преимуществу только смешное. Он отличался независимостью в расправе с подчиненными и вообще разнообразно чудесил. Так, например, он целую зиму клал у себя в спальной соборного протоирея О. для того, чтобы отучить этого старичка от нюхания табаку даже в ночное время. Впрочем, некрологисты этого архиерея говорят о нем разно, но в Пензе он слыл за человека грубого, самочинного и досадительного. Мы им, разумеется, особенно нимало не интересовались, но тут нам захотелось посмотреть, не покажет ли он при настоящем случае какое-либо чудодейство? …

И вот мы с дядею Шкоттом вошли вслед за процессию в церковь, конечно, никак не ожидая, что его преосвященство постарается показать себя именно насчет одного из нас. Когда мы вошли в церковь, недовольный путешествием архиерей жестоко шумел на кого-то в алтаре и покрикивал так интересно, что мы постарались подойти поближе и стали на левом клиросе. Царские врата были открыты и до нас свободно долетали слова «пес, дурак, болван»… Но вот, наконец, епископ, все обозрев и сделав все распорядки в алтаре, вышел на солею… Преосвященный все сердился и, раздавая всем по рукам благословение, спрашивал каждого: чей такой? Или чья ты?.. И затем он вдруг неожиданно обратился к нам, смиренно стоявшим на левом клиросе, и громко крикнул: «А вы что? Чьи вы? Чего молчишь, старик?» Англичанин мой замотал головою, что у него обыкновенно бывало признаком неудовольствия, и неожиданно для всех ответил: «А ты чего кричишь, старик?» Архиерей даже покачнулся и вскрикнул: «Как? Что ты такое?» «А ты что такое?» Шумливый епископ как будто совсем потерялся и, ткнув по направлению к нам пальцем, крикнул священнику: «Говори, кто этот грубец?» — Грубец, да не глупец, — отвечал Шкотт, предупредив ответ растерявшегося священника.

Архиерей покраснел как рак, и защелкав по палке ногтями, уже не проговорил, а прохрипел: — Сейчас мне доложить, что это такое? Ему доложили, что это А.Я. Шкотт, главноуправляющий имениями графов Перовских. Архиерей сразу стих и вопросил: «А для чего он в таком уборе?» Но не дождавшись на это никакого ответа, направился прямо на дядю.

Момент был самый решительный, но окончился тем, что архиерей протянул Шкотту руку и сказал: — Я очень уважаю английскую нацию. — Благодарю. — Характерная нация. — Ничего: хороша, — отвечал Шкотт. — А что здесь случилось, прошу покорно пусть остается между нас. — Пусть остается.

— Теперь же прошу к священнику откушать вместе моего дорожного чаю. — Отчего не так? – отвечал дядя, — я люблю чай. — Значит, обрусели? — Не, — значит – чай люблю. Преосвященный хлопнул дядю по-товарищески по плечу и еще раз воскликнул: — Ишь, какая характерная нация! Полно злиться! …

И наговорившие друг другу комплиментов, англичанин и архиерей долгонько кушали чай и закусывали из дорожных запасов владыки, причем его преосвященство в это время не раз принимался хлопать Шкота по плечу, а тот, не оставаясь в долгу, за каждую такую ласку в свою очередь дружески хлопал его по стомаху.

Оба они остались друг другом столько довольны, что на прощание братски расцеловались, причем Шкотт так сильно сжал поданную ему архиереем руку, что тот сморщился и еще раз воскликнул: — Ох, какая здоровая нация! Так все это мирно и приятно кончилось в мимолетном свидании этого архипастыря с англичанином, а между тем, этого самого архиерея иные его современники представляли человеком и злым и желчным, да и позднейшие некрологисты не могут согласиться в его оценке. Я же более согласен с тем из них, который старается доказать, что преосвященный Варлаам имел очень доброе сердце.

По крайней мере, я не вижу причины, которая не позволила бы мне заключить, что этот человек владел золотою способностью делаться очень незлобивым, если чувствовал, что имеет дело с человеком, принадлежащим к «здоровой нации». А в таком случае очень возможно, что те, которым он казался неукротимым, вероятно, только не умели себя с ним держать. Не надо забывать старого правила: кто хочет, чтобы с ним уважительно обходились, тот прежде всего должен уважать себя сам.

(Н. Лесков «Мелочи архиерейской жизни»).

ЛЕСКОВ Н.С. «Очерки винокуренной промышленности.

Пензенская губерния».Урожай у нас – божья милость, неурожай — так, видно Богу угодно. Цены на хмель высоки – стало-быть, такия купцы дают; цены низки – тоже купцы дают. (Н. Щедрин)

Винокурение, важное само-по-себе, как отрасль промышленности, в России имеет еще большую важность, если смотреть на него с точки зрения наших землевладельческих интересов.Значительное развитие винокурения в Пензенской губернии вытекает из местных условий: а) обильного хлебородия большего числа уездов Пензенской губернии: Саранского, Пензенского, Чембарского, Нижне-Ломовского и других, а также и примыкающих уездов Саратовской Губернии: Сердобского, Петровского и отчасти Кузнецкого; b) затруднений, встречаемых в сплаве хлеба из этих мест к рыбинскому и другим хлебным рынкам, по причине отдаленности помянутых урожайных мест от сплавных рек; c) изобилия строевого и дровяного леса при относительно малом на него требовании и, наконец, d) мелководия сплавных рек Суры и Мокши, неблагоприятствующих хлебной торговле. В настоящее время в Пензенской губернии 69 винокуренных заводов, из коих 20 устроены в уездах, по преимуществу, хлебородных, именно: 8 заводов в Пензенском уезде, 4 в Нижне-Ломовском, 3 в Саранском, 2 в Чембарском и 3 в Мокшанском, остальные же 49 в лесных уездах, из коих 30 в Городищенском, 10 в Инсарском, 3 в Наровчатском и 6 в Керенском. Сила этих заводов, определяемая пензенской казенной палатой, доходит до 30,354,000 ведер полугара, из числа которых 3,859,000 назначаются для поставок Пензенской губернии, а 26,459,000 для поставок иногородних. По особым соображениям местной администрации эта цифра слишком преувеличена. На самом деле в Пензенской губернии выкуривается от 1,800,000 до 3,780,227 ведер вина в год, то есть в восемь раз менее той цифры, какою казенная палата определяет силу заводов всей губернии. Это преувеличение сил заводов дает возможность заводчикам делать заподряды на возможно большую выкурку. Создать карусель Один из винокуренных заводов России Добавьте описание Для примера, до какой степени преувеличена сила заводов в цифрах административных, укажем на некоторые из них: так сила Бессоновского завода генерал-лейтенанта Арапова определена в 794,000 ведер; Шнаевского — г. Устина Ивановича Арапова, в 682,000; Керенского — г. Бахметьева, в 658,000; Шкафтинского – г. Шувалова, в 794,000.

На самом деле ни один из упомянутых заводов не может выкурить в один период того количества, которым обязательная администрация определяет его силу. Годовая выкурка каждого из самых больших заводов Пензенской губернии редко доходит до 250,000 ведер, а чаще производство, несмотря на желание заводчиков усилить его, ограничивается далеко меньшей цифрой. Некоторым, и притом довольно ясным доказательством невозможности выкурить то количество, какое признано возможным казенной палатой, может служить недокур под различными официальными предлогами, год от года накапливающийся в огромных размерах на самых больших заводах Пензенской губернии.

Преувеличенность измерения сил здешних заводов будет весьма наглядной, если обратить внимание на то, что винокурение в Пензенской губернии производится обыкновенно 100 дней в году. Полагая, что на самом большом из пензенских заводов, устроенном по улучшенной системе, с двумя перегонными аппаратами, затирается в один раз до 50 кулей муки, и каждый аппарат производит по три сгонки в сутки, то есть два аппарата перекуривают 300 кулей хлеба 9-ти пудового веса (2700 пуд), при выходе из куля хлеба 8-ми ведер полугара, получится вырабатываемого в сутки продукта 2400 ведер, а в 100 суток – 240,000 ведер полугара, или 120,000 ведер двойного спирта. Но, приняв во внимание, что во всей Пензенской губернии нельзя насчитать и десятка заводов, которые имели бы по два перегонных аппарата, и допустив, притом, несовершенство действующих аппаратов и нередко случающееся внезапное повреждение их во время винокурения, а также замедление в поставке хлеба, остановку в размоле и другие непредвидимые обстоятельства, временно останавливающие ход заводов, можно сомневаться в возможности и такой выкурки. Создать карусель Добавьте описание В производстве винокуренной промышленности Пензенской губернии должно рассматривать пять отдельных операций, именно: a) заподряд вина, b) заготовление материалов, c) самый процесс винокурения, d) поставку заподряженного вина в законтрактованные места и e) получение денег за вино. a) По существующим узаконенным положениям, заподряд вина совершается заводчиками или их поверенными в казенных палатах, в определенные для каждой губернии сроки, по ценам, назначенным г. министром финансов, сообразно с справочными хлебными ценами тех или других губерний. b) Дрова заготовляются покупкою дровяного леса на сруб в казенных лесных дачах или у частных вледельцев, всегда из первых рук. Сажень дров с вырубкою и доставкою на месте обходится заводчикам от 1 до 3 руб. серебром. На выкурку каждой тысячи ведер полугара потребляется около 10 сежен. Хлеб покупается заводчиками или лично, или, большей частью, через комиссионеров у помещиков, также из первых рук, почти всегда на наличные деньги. Кредит здесь не развит, что до крайности стесняет заводские операции. c) Процесс винокурения производится приспособленными винокурами из крепостных людей заводовладельца, или лицами свободных сословий, специально занимающихся этим делом.

Последние обыкновенно обязуются дать заводчику не менее 8 ведер полугарного вина (4 ведра двойного спира) из куля муки 9-ти пудового веса, и получают за производство винокурения от 1 до 1 ½ копеек серебром с ведра вина, а за выкуренные свыше обязательных 8 ведер, по 15 копеек серебром за каждое ведро. Выходы менее 8 ведер случаются редко, как потому что такое количество продукта весьма легко добывается на самых обыкновенных перегонных аппаратах, так и потому, что наемные винокуры занимаются делом весьма тщательно, дорожа своей репутацией. Огневых заводов в Пензенской губернии давно уже не существует. На всех ныне действующих заводах винокурение производится силой пара. По устройству аппаратов пензенские винокуренные заводы разделяются на два разряда. В большей части заводов винокурение производится посредством одного куба придефлегмационных медных труб и деревянного ректификатора. Такая система устройства заводов называется здесь русской. Можно думать, что еще некоторое время она будет господствующей. В заводах этого устройства открыт постоянный доступ к каждой части аппаратов, и оттого случающиеся поврежедения их исправляются без больших хлопот, скоро и самыми незатейливыми приемами при посредстве простого плотника или кузнеца, под надзором винокура.d) Доставка заподряженного вина производится в виде двойного спирта, чем на половину уменьшается объем и вес отправляемого продукта и, следовательно, наполовину сокращается число бочек и расходы транспортировки. Для доставки спирта употребляются деревянные бочки в 40, или немного более, ведер каждая. Сама доставка в винные подвалы Пензенской губернии и к пристаням Суры и Мокшы производится санным путем.

Иногда таким же путем пензенские заводчики доставляют спирт в некоторые города Владимирской и Московской губерний, когда сроки поставок совпадают с зимними месяцами. Создать карусель Добавьте описание Судоходных рек в Пензенской губернии две: Сура и Мокша; первая протекает по юго-восточной стороне губернии и впадает в Волгу у Василь-Сурска, а последняя орошает северо-западную ее часть и сливается с Цною в Елатомском уезде Тамбовской губернии. Обе эти речки, вообще, мелководны, извилисты и во многих местах завалены карчами до такой степени, что сплав по ним производиться может только во время весеннего полноводия, но и тогда весьма затруднителен и небезопасен. При всем умении судопромышленников пользоваться первым полноводием, барки паузятся несколько раз, пока достигнут по Мокше Цны, и по Суре Волги, и эти частые паузки до крайности разоряют судопромышленников и повреждают бочки, в которых транспортируется спирт.

Лучшими пристанями, от которых отправляются барки со спиртом, считаются на Суре: 1-я пензенская, 2-я проказнинская, 3-я чирковская, 4-я вазерская, 5-я шукшинская; на Мокше: 1-я кочелаевская, 2-я троицкая, 3-я лаушинская и 4-я пурдошанская. Из этих 9-ти пристаней более всех отправляется спирта с пензенской, потому что на нее вывозят свой продукт почти все 30 заводов Городищенского уезда. За склад бочек на пристанях, до погрузки их со вскрытием рек на суда, до сих пор не производилось никакого сбора; но в прошлом 1860 году с каждой бочки спирта, поставляемой на пензенскую пристань, положено взимать по 60 копеек серебром, и это послужило поводом к тому, что заводчики стали складывать свой спирт на других пристанях, более отдаленных, где не взимается никакой платы, а некоторые из заводчиков наняли у крестьян с. Черкасского, возле самой Пензы, берег реки Суры за самую незначительную плату и там складывают бочки до вскрытия вод.

Бочки со спиртом для отправления обыкновенно нагружаются на барки, но иногда отправляются до Волги и на плотах. Этот последний способ, хотя весьма дешевый, не дороже 80 копеек с бочки, то есть 2 копейки с ведра спирта, имеет место только тогда, когда цена сплавляемого спирта относительно низкая, и лишняя потеря спирта, около полутора ведер на бочку, от усиленной утечки, неизбежной при продолжительном содержании посуды в воде, не превышает суммы, которую пришлось бы приплатить, отправляя спирт на барках с платой по 6 коп. сер. за ведро, или по 2 р. 40 к. за бочку.e) Деньги за вино получают обыкновенно в 3 или 4 раза из уездных казначейств, по выбору самих заводчиков при заключении с казной контрактов на поставку вина. Выгоды от винокуренного дела, при благоразумном и расчетливом его производстве, несомненны. Во-первых, оно дает производителям значительные барыши от продажи самого продукта; во-вторых, дает барду, составляющую хороший корм для лошадей, рогатого скота и свиней; в-третьих, не допускает хлебных цен до чрезмерного понижения; в-четвертых, освобождает от расходов за сплав к верховым рынкам хлеба, остающегося от местного потребления и, наконец, в-пятых, предоставляет выгодный заработок большому числу рук. Взглянем на каждую из этих статей отдельно и укажем выгоды, доставленные ими краю в последние 10 лет.1) Барыши от продажи выкуренного вина бывают весьма различны; они зависят столько же от местных обстоятельств, сколько от местных цен в губерниях: Вятской, Ярославской, Калужской, Рязанской, Воронежской, Тамбовской и Орловской, где распространилось в последнее время винокурение, а также от урожая картофеля в Лифляндии. Когда хлебная цена в этих местностях, вследствие собственного урожая, или большого скопления привозного хлеба на их местных рынках, до некоторой степени уравновешивается с пензенскими ценами, тогда пензенские заводчики, как производители более отдаленные от мест сбыта своего фабриката и, следовательно, более расходующие на провоз его, не могут выдерживать соперничества с заводчиками ближайшими, и или не участвуют в некоторых заподрядах, или, чаще, довольствуются самыми незначительными барышами, не превышающими иногда одной копейки на ведро полугара.2) Барда, получаемая в виде остатка после сгонки спирта из винной браги, дает во все время винокурения доброкачественный корм для лошадей, рогатого скота и свиней, и тем самым, очевидно, способствует развитию скотоводства, состоящего в Пензенской губернии на весьма низкой степени. Так как местное скотоводство слишком ограничено, то барда поступает частью в продажу для пригонного скота, а большая ее часть, не находя потребления и портясь, выливается в реки. Цена барды бывает различна. В урожайные годы, при изобилии кормовых трав и яровой соломы, барда продается по 15 коп. серебром за сорокаведерную бочку, а в неурожайные – по 25 коп. 3) Хлебные цены Пензенской губернии, при постоянном колебании их, обычном явлении в России, доходили бы до крайнего падения, если бы развившееся здесь винокурение не отвращало этого явления. При обильных урожаях Чембарского, Мокшанского, Пензенского, Нижне-Ломовского и Саранского уездов Пензенской губернии и примыкающих к ней Сердобского, Петровского и Кузнецкого уездов Саратовской губернии, местах удаленных от сплавных рек, хлеб остающийся от местного потребления, не находил бы себе выгодного сбыта, и трата, необходимая для перевозки хлеба из упомянутых местностей к сплавным пунктам, падая на производителя, значительно понизила бы его доход. 4) Винокурная промышленность, принимая хлеб прямо из обрабатывающих его рук, исключает значительный расход, необходимый при сплаве хлеба, остающегося от местного потребления к большим хлебным рынкам для сбыта и тем освобождает хлебопроизводителей от соответственной уступки в цене при продаже хлеба хлебным торговцам. 5) Выгоды, предоставляемые винокурением рабочему классу людей, чрезвычайно важны, как потому, что винокуренное дело требует большого числа рабочих рук, так и потому, что оно занимает их во время, свободное от земледельческих работ и, следовательно, без всякого ущерба для хлебопашества. Если принять, что на каждом заводе, выкуривающем от 80 до 100,000 ведер в год, содержится 1 или 2 винокура с их помощниками, 2 и 3 комиссионера, занимающихся закупкой, приемкой в магазины и отпуском в завод хлеба, 2 и 3 поверенных для сдачи заподряженного спирта и вина, от 10 до 20,30 и 40 бондарей, от 70 до 80 человек конных и пеших работников, то увидим, что винокуренное производство Пензенской губернии на 69 заводах дает работу в зимнее время слишком 7000 человек рабочего класса, которые, не удаляясь от места своего жительства, с открытием весны возвращаются к своим земледельческим работам и, ничего не теряя на путевые издержки, приобретают от заводов значительный денежный заработок.

В последние 10 лет винокурение Пензенской губернии принесло винокуренным заводчикам барыша от добытого продукта около 2,819,770 руб. 20 коп. и от барды, если предположить, что вся она поступила в продажу около 2,668,529 рублей; уравновешивало колебание хлебных цен, не допуская их до ненормального падения; сохранило около 9,040,866 рублей от траты за сплав хлеба в сыром виде и, наконец, предлагало задельную плату ежегодно более 7000 человек постоянных и значительному числу временных рабочих. Если мы примем в соображение, что годовая пропорция потребления вина в великорусских губерниях редко превышала 16 миллионов ведер, включительно с продаваемой откупами водой, и что на пензенских заводах ежегодно выкуривается для этих губерний около 3-х миллионов ведер, то увидим, что пензенские заводы производят почти пятую часть всего вина, потребляемого великорусскими губерниями, в которых существует откупная система; а между тем вся Пензенская губерния занимает только 690 квадр. миль.Очевидно, что винокурение здесь развилось в несравненно больших размерах, нежели в губерниях Саратовской, Воронежской, Тверской, Курской, Орловской, Тульской и Оренбургской, которым еще очень недавно приписывалось самое значительное производство вина в ряду великорусских губерний, и губерния Пензенская воспользовалась неравномерно большими пользами от винокурения и имела возможность, до известной степени, неравномерно возвысить и уровень своего благосостояния.

Мы уже видели в приблизительном расчете денежные барыши от продажи вина, которые должны были попасть в руки пензенских заводчиков в последние 19 лет и, должны согласиться, что барыши эти составляют весьма значительное приобретение для 55 наличных пензенских винокуров, владеющих 69 заводами. Незначительный капитал, употребленный ими на устройство заводов (устройство завода на 100 тысяч ведер выкурки обходится от 15 до 20 тысяч руб. серебром) и немногосложный труд заводчиков вознагражден щедро, а правительство, приобретая у них вино всегда по сходной для себя цене, достигало своих финансовых интересов. Но, рассматривая пензенское винокурение с точки зрения землевладельческих интересов, интересов наиболее существенных для благоденствия края, мы не увидим здесь тех благих результатов, которые оно принесло Малороссии, губерниям западным, остзейским и некоторым великорусским, где цифра этого производства гораздо ниже, а условия не столь благоприятны.Несмотря на то, что большая часть Пензенской губернии есть земля хлебородная и что климатические ее условия способствуют земледелию, оно здесь далеко не в цветущем состоянии; что же касается земель суглинистых и супесковых, которые в значительном количестве встречаются в некоторых здешних уездах, а особенно в Городищенском, то можно сказать, что они едва вознаграждают расходы обработки и во многих местах пущены в залежи. Между тем, как не только холодные и трудновозделываемые земли некоторых мест Тверской, Тульской, Ярославской и остзейских губерний, но и многие песчаные пространства Черниговской губернии, при помощи туков от скота, содержимого на счет винокурения, несмотря на значительно высшую там цену труда, вознаграждают издержки возделывания их обильным хлебородием и год от года более и более становятся залогом плодородия края.Крестьянское скотоводство в Пензенской губернии и, за весьма малым исключением, помещичье в совершенном упадке, как в численном, так и в расовом отношении. Лошадиные породы на нескольких конных заводах еще удовлетворительны, но рабочие крестьянские лошади и в особенности рогатый скот не отличаются красотой, чрезвычайно мелки, слабы и изнурены. От дурного содержания часто появляются между ними заразительные повальные болезни, до такой степени истребляющие рогатый скот, что теперь можно встретить много деревень, в которых вовсе нет коров.

В подтверждение наших слов о пензенском скотоводстве приводим сведения, заимствованные нами из некоторых статистических данных: по всей Пензенской губернии приходится:

На 1 квад. версту На 100 жителей Лошадей 9,99 29,32 Рогатого скота 6,71 19,71 Овец 13,13 49,70 Свиней 7,47 21,93Всего же в губернии: Лошадей 333,079 Рогатого скота 223,903 Овец 564,666 Свиней 248,141

Сравнительно с другими губерниями, Пензенская губерния относится по коневодству и овцеводству к губерниям, имеющим лошадей и овец, менее принятой средней пропорции, а по скотоводству рогатому состоит в последнем разряде между Санкт-Петербургской губернией и областью Камчатской, с которыми она и составляет весь отдел наименьшего рогатого скотоводства в России.Влияние винокурения на быт крестьян, по нашему убеждению, во многих случаях неудовлетворительно. Нет сомнения, что, как средство к заработку, оно вносит в дома крестьян известный денежный достаток, но ни мало не отражается на их полевом хозяйстве, потому что район, в котором возможно зимнее продовольствие скота бардой, не простирается далее 10 верст вокруг завода.

Один из бывших винокуренных заводов России

Поэтому значительное винокуренное производство Пензенской губернии, сосредотачиваясь только в 69 пунктах, дает возможность только 69 малым пространствам пользоваться бардой. Здесь причина того, что большее количество барды остается от местного потребления и, становясь негодною, выбрасывается вон, чего не могло бы случиться, если бы то же самое количество вина, которое производит Пензенская губерния, выкуривалось не на 69 больших, а на большем числе меньших заводов. Следовательно, винокурение Пензенской губернии, при настоящем своем положении, мало способствует к распространению скотоводства, без которого не может улучшиться само земледелие. Денежный заработок при упадке своего хозяйства, крестьяне употребляют на покупку хлеба и прочих продуктов. Создать карусель Один из бывших винокуренных заводов России Добавьте описание А когда заводской заработок оказывается неудовлетворительным для годового продовольствия семьи покупным хлебом, то многие из крестьян отправляются на заработки в более отдаленные места, оставляя задаточные деньги на продовольствие семьи или, по преимуществу, занимаются лесокрадством. Продажа дров и строевого леса, воровски вывезенного из помещичьих и казенных лесных дач в Городищенском и Краснослободском уездах составляет некоторый источник прокормления нерадеющих о земледелии крестьян, и видимое лесокрадство из казенных дач этих уездов в последнее время обратило на себя особенное внимание министерства государственных имуществ. Не касаясь того, достигли ли своей цели меры, принятые против лесокрадства, скажем, что крестьяне два последние года жалуются на крайнюю трудность вывоза воровского леса из казенных дач, и в то же время ничтожность крестьянского скотоводства и жалкое состояние земледелия утроило в последние 10 лет цену жизненных продуктов.

Можно сказать вообще, что земли Пензенской губернии не получают удобрения, которым, при обширном винокурении, могло бы располагать здешнее сельское население, и что это должно считать главной причиной упадка многостороннего сельского хозяйства и относительной бедности крестьянского сословия.Такое состояние главных основных отраслей сельского хозяйства в тех местах Пензенской губернии, где особенно развито винокурение и где почва сама по себе не обилует плодородием, безотрадно в настоящем и не может обещать ничего хорошего в будущем, если не будет устранена причина этого неутешительного явления. Мы ни мало не ошибемся, если причину всех этих неблагоприятных явлений будем полагать в переизбытке того спекулятивного характера, который усвоен здешним винокурением. Пензенские помещики, владеющие винокуренными заводами, смотрят на винокурение, как на независимую самостоятельную промышленность, а не как на прибыльную отрасль сельского хозяйства, которая видоизмняя главный продукт местного плодородия, кроме денежных прибылей от самого фабриканта, дает средства к возвышению местного хозяйства. Этот взгляд помещиков заставил их ввести производство значительного, как мы видели, винокурения на относительно малом числе огромных заводов; и в нем лежит коренная причина того, что здешнее винокурение мало содействует или, вернее, вовсе не содействует ни скотоводству, ни земледелию.

Здесь найдем также уместным сказать, что в Пензенской губернии почти вовсе неизвестно винокурение из картофеля, несмотря на то, что такое винокурение пользуется некоторыми особыми преимуществами от правительства, и что серые земли Городищенского уезда, где наиболее устроены винокуренные заводы и где плохо родятся колосовые растения, чрезвычайно способны к произрастанию картофеля. Два или три здешние завода, на которых принято примешивать к хлебным затирам картофель, получают очень хорошие выходы вина, но они не находят подражателей и разведение картофеля на полях здесь неупотребительно.

Николай Лесков г. Одесса. 28 апреля 1860 г.

(Татьяна Кайманова // Литературное краеведение в создании турпродукта — Пенза, 2008)

Дата публикации: 25.02.2019 в 11:24
Последнее изменение: 25.02.2019 в 11:24

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о