• ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ

Как встречали Загоскина в Пензе

«С самых ранних лет литературные знаменитости имели для меня величайшее обаяния. Первый автор, как я узнала, был Михаил Николаевич Загоскин, находившийся тогда во цвете лет и апогее драматической славы. Пьесы его имели успех, им рукоплескали на императорских театрах и на частных сценах, на которых их беспрестанно играли. Он приехал в Пензу повидаться с матерью, и там его чрезвычайно фетировали, давали в честь его обеды, вечера, пили за его здоровье. Его сестра была за моим родным дядей, поэтому-то мы считались в свойстве и часто виделись. Он очень ласкал меня и называл маленькою кузиной. Он был хорош собой, имел доброе выражение лица и был чрезвычайно любезен. Я от него была в восхищении, особенно после того, как он прочел нам свой Благородный Театр.
В течение моей жизни я слышала чтение многих литераторов, но нахожу, что лучше Мих. Ник. Загоскина никто не читал.
Впоследствии я часто встречала его, когда живала в Москве. Загоскин имел большое дарование, живое воображение, природный ум и теплоту чувства, но он не получил многостороннего образования. Вращался и узкой московской сфере, стесняемый се¬мейными обстоятельствами, с которыми не умел бороться; всю жизнь провел с больной, неприятной женой, которая не отпускала его от себя, как ни сильно было в нем желание увидеть другие страны, поездить по России, побывать в Киеве, в Крыму, что было бы весьма полезно для его дарования, преимущественно наблюдательного. Покорность жене происходила не из сильной любви к ней, а от сла¬бости характера. Самой блестящей эпохой его литературною поприща было появление
Юрия Милославского, имевшего необыкновенный успех и сделавшегося популярным, как не бывал до тех пор ни один роман в России. Мне кажется, что и драматические его произведения, имеющие неотъемлемое достоинство, всегда будут занимать по¬четное место в нашей литературе. Под старость Михаил Николаевич сделался набожным противником западничества вообще и философских мудрований в особенности, неутомимо играл в карты, слишком громко говорил и чересчур горячился, когда спорил.

Памятен был для Москвы 1830 год. Пронеслась весть о холере, всех объял ужас, некоторые приехали в Москву из тех мест, где она уже показалась; карантины, окружавшие Москву, были наполнены народом, но никакие меры предосторожности не могли спасти белокаменную от страшного бича: холера появилась, эта страшная неведомая гостья, и все затрепетали, но волнения никакого не было. Молились и с покорностью ожидали смерти. Город представлял унылое зрелище. Все жили взаперти, ни с кем не сообщаясь. Театры и общественные удовольствия прекратились, частных собраний также никаких не было. У многих домов даже ворота были заперты, и все, что приносилось извне, подвергалось окуриванию. На улицах царствовали пустота и безмолвие. Изредка только проходил какой-нибудь озабоченный пешеход с выражением страха на лице или быстро проезжал экипаж, очевидно, по какой-нибудь экстренной надобности. Но всего чаще слышался стук карет, развозивших по больницам заболевавших холерой, и появление этих экипажей производило на всех тяжелое впечатление. Мы также жили взаперти, ни с кем не видясь, у нас поселилась одна из моих тетушек, бежавшая из деревни от холеры. Тетушка была необыкновенно толста и вообразила себе, не знаю почему, что по своей корпуленции должна непременно сделаться жертвой холеры, и страшно ее боялась; мать моя также несколько побаивалась, но я ни мало. У нас соблюдалась в столе строжайшая диета; кроме супа, говядины, легонькой каши, иногда жаркого, ничего не подавалось за обедом. Тетушка и это боялась кушать. Наконец холера начала ослабевать, город стал несколько оживляться; а когда было объявлено, что зараза совсем прекратилась, был отслужен благодарственный молебен, и мы вышли из своего заключения, го это была великая радость.

Летом 1833 года я уговорила мать поехать в Петербург, который мы в первый раз так внезапно оставили, развлечься, повеселиться, но у меня главным побуждением была надежда где-нибудь встретить К. Мы были слишком горды, чтобы стараться какими-нибудь средствами возобновить с ним знакомство; мы не знали даже, находится ли он в эту минуту в Петербурге, так как ему часто давали командировки. У нас были знакомые, мы много выезжали, посетили все окрестности, бывали на всех гуляньях, но все это мало утешало меня. Я была занята одним желанием его встретить, и где бы я ни находилась, я следила глазами за каждыми полковничьими эполетами генерального штаба.
Настала в моей жизни эпоха, исполненная глубоких внутренних ощущений; но так как они никого не могут интересовать, то опишу вкратце, что случилось. К. узнал от одной нашей общей знакомой, что я в Петербурге, приехал ко мне, начал посещать часто и, когда я была в Ревеле, написал мне письмо, которое исполнило меня такой радостью, таким счастьем, что я чуть не сошла с ума… Я сделалась его женой и была беспредельно счастлива.

Вскоре после свадьбы мы отправились в ПЕНЗУ для устройства наших дел по имению и продажи дома. Остановились на несколько дней в Москве, где муж мой познакомил меня с Николаем и Ксенофонтом Полевыми, Вельтманом и со многими из тамошних друзей своих. Полевые праздновали наш приезд, и каждый из них дал для нас прекрасный обед.
Николай Полевой жил очень скромно, у него было десять человек детей. На обеде у него мне было очень приятно; я находилась в той интеллигентной сфере, к которой с ранних лет имела большое влечение. Хозяин был очень любезен, разговорчив, был, что называется в ударе, и беседа его блистала живостью, многосторонностью его ума. Все присутствующие написали мне в альбом, который только что начинал наполняться автографами. Николай Полевой написал большое стихотворение довольно быстро.
Удивительно, как ему все легко давалось, даже стихи! Вельтман написал следующее четверостишие:

Чем больше скрытности, тем хуже,
Но я приличия никак не преступлю
И откровенно вам скажу при вашем муже:
Я вас люблю.

После обеда Полевой читал свою трагедию из византийской истории Синие и Зеленые. В ней не проявлялось большого драматического дарования, но пьеса задумана была хорошо. За что Полевой ни брался, все выходило у него удачно. У него была истинно даровитая натура.
По возвращении из Пензы в Петербург я познакомилась с В. Гр. Бенедиктовым, который был с детства искренним приятелем моего мужа. Знали, что он писал стихи, но он никому их не показывал; наконец мы упросили его прочесть и были в восторге. Мой муж, как и я, страстно любил поэзию и был увлечен стихами Бенедиктова; он носился с ними как с неожиданно найденным сокровищем, прочитал их многим литераторам, которым они также чрезвычайно понравились, и все радовались появлению в русской литературе нового поэта с таким выдающимся дарованием. Несмотря на огромный успех, который имели в гостиных стихотворения Бенедиктова, он не решался печатать их, тем более что находился тогда в довольно стесненных обстоятельствах и не имел на это средств. Мой муж взялся напечатать на свой счет. Точно такую же услугу он оказал Нестору Васильевичу Кукольнику, напечатав его Торквато Тассо. Автор, тогда еще неизвестный, не решался истратить деньги, чтобы представить свое произведение на сомнительный суд публики. Мой муж уговорил его, сам напечатал и таким образом первый познакомил публику с двумя замечательными поэтами. Печатание, потом появление стихотворений Бенедиктова меня чрезвычайно занимали. Томик его стихотворений скоро был раскуплен, и они имели необыкновенный успех. О них везде говорили, их клали на музыку, учили наизусть. Во всех журналах их расхвалили, только в Москве Белинский их отделал, на что я очень негодовала. Все желали познакомиться с новым поэтом. Жуковский, который жил тогда в Зимнем Дворце и принимал по субботам, написал мужу премилую записку, прося его привезти непременно Бенедиктова. Успехи поэта чрезвычайно нас радовали.

В скором времени Бенедиктов сам уже приступил ко второму изданию, которое посвятил мне со следующими стихами:
Не обиженный судьбами,
Награжденный за мечты,
Повергаю перед вами
Вам знакомые цветы:
Вы их, сирых, обласкали,
Из безвестности немой
К свету путь им указали
Благосклонной похвалой,
И теперь, чтоб вышел краше
Скудный сбор стихов моих,
Светлый вид улыбки вашей
Отпечатайте на них.
Бенедиктов сам по себе не очень был интересен. Он был мал ростом, имел круглое, красное, одутловатое лицо, светлые, блуждающие глаза; по физиономии он был не симпатичен, но он был умный, благородный человек и с большими способностями. Университетского образования он не получил, но любил науки, особливо естественные, занимался ими и написал пространную популярную астрономию, как говорили, замечательную: жаль, что она осталась под спудом.
В молодости Бенедиктов был очень влюбчив и не одна Незабвенная заставляла трепетать его сердце, не к одной только писал он страстные стихи; но привязанности его были как-то неудачны: то ему изменяли, то он сам переменялся. Наконец его влюбила в себя какая-то полька почтенных лет и сомнительной репутации. Она не жила с мужем. Бенедиктов хлопотал о разводе, чтобы вступить с ней в законный брак, не знаю почему, это не удалось, и они всю жизнь провели в незаконной связи, не удовлетворяющей, как это всегда бывает, ни ума, ни сердца. Он не представлял ей даже близких друзей своих и никуда с нею не показывался. Он имел хорошее место в Министерстве финансов, с казенною квартирой, был совершенно обеспечен и мог con amore заниматься стихотворством.
Бенедиктов имел огромный успех, но не продолжительный. Некоторые, писанные им впоследствии, не совсем удачные стихи были жестоко осмеяны. Явились критики, которые отвергали в нем даже всякое дарование; в числе их был и Полевой, за что я вела с ним жаркие споры.

Может быть, стихи Бенедиктова потому произвели на меня такое сильное впечатление, что их с увлечением читал мой добрый муж. Он так любил поэзию, как любить теперь сочли бы смешным.
Бенедиктов прекрасно владел стихом, этого никто отнять у него не может, даже когда писал наскоро. Вот стихи, которые, мы не успели оглянуться, как он написал мне в альбом:
Вы новой жизнию дарили
Меня в тот памятный мне час,
Когда стихи мои хвалили
Хвалой мне лестной в первый раз.
Не дорожу я криком света;
Весь мир мне холоден и пуст;
Но мило мне из ваших уст
Именование поэта.
Итак, да буду я певец,
Да буду возвеличен вами,
И мой сомнительный венец
Пусть блещет вашими лучами…

В первые два года нашего супружества у нас довольно часто бывал М. Ф. Воейков. Муж мой по необыкновенной своей доброте был слишком снисходителен к людям и неохотно прекращал знакомства, раз когда-нибудь и по каким-нибудь обстоятельствам сделанным. С Воейковым он познакомился, когда его превосходная жена, которой все поклонялись, лучезарностью своею покрывала недостатки мужа. После ее смерти его почти все оставили. Желчь все более и сильнее кипела в нем и по временам изливалась в ядовитых стихах, которыми он клеймил своих знакомых, приятелей, наполняя ими свой знаменитый Дам сумасшедших. Он ненавидел Николая Полевого и два года сочинял на него стихи, но находил, что выходили слишком слабы, и был ими недоволен. Наконец однажды, как он сам рассказывал, он гулял после обеда и услышал благовест ко всенощной: вдруг на него нашло вдохновение и излилась удовлетворившая его пасквиль на Полевого, занявшая место в Доме сумасшедших. Вот как на иных действует благоговейный вечерний звон!
Чтоб в конец окончить речь:
Благороден, как Булгарин,
Бескорыстен так, как Греч.
Воейков хромал и со своей клюкой, с черными, щетинистыми волосами, с глазами, горящими каким-то нечистым пламенем, смотрел каким-то демоном. Но в отношении нас казался весьма преданным человеком, прославлял моего мужа, уверял в своей нежной дружбе и тем не менее поместил его в своем Доме сумасшедших. Он поощрял мою склонность к литературным занятиям и упрашивал меня переводить для его журнала разные статейки с немецкого и французского. Теперь я даже забыла, как назывался журнал.

В обществе Булгарин был довольно приятен; в нем было какое-то добродушие, которое бы нравилось, если бы против него самого не было так сильно предубеждение. Близкие к нему уверяли, что у него точно было доброе сердце, но я его мало знала. Он бывал у нас редко, несколько раз обедал, и то в большом обществе.
В начале 1836 года в Петербург приехал Николай Алексеевич Полевой. Он почти каждый день бывал у нас, и я с ним очень сблизилась. Он убедительно просил меня часто писать к нему, когда он уедет из Петербурга, и говорил шутя, что после нашей смерти переписка наша будет так же интересна, как переписка Гете с Бетиной. Я в том же тоне уверяла его, что вовсе не питаю к нему чувства Бетины и что он сам не Гете. Несмотря на нашу приязнь, мы часто спорили, особливо, когда речь касалась Бенедиктова. Он находил, что в нем нет поэзии, а только дар писать звучные и трескучие стихи, в которых более искусственности, нежели чувства. Почти то же, что говорил о стихах Бенедиктова, он прилагал к знаменитой картине Брюлова «Последний день Помпеи», которую мы вместе ездили смотреть. Я была от нее в восхищении, а он уверял, что это чудесная декорация, исполненная эффекта, и ничего более.

Дата публикации: 25.07.2018 в 13:35
Последнее изменение: 25.07.2018 в 14:24

Отправить ответ

Оставьте первый комментарий!

avatar
  Subscribe  
Notify of