• ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ

ВОСПОМИНАНИЯ ВНУКА В.Г. БЕЛИНСКОГО ВЛАДИМИРА БЕНСИСА

«Я воздержусь от критики человека, который способствовал тому, что критика приобрела новое значение.
Французы совершенно правильно говорят, что сделаться поваром можно, но что хорошие повара рождаются. Критиком рождаются, им не делаются. Все те, кто в России или за границей интересовались личностью моего деда, признают наличие в нем этого врожденного дара. И поскольку Тургенев, проживший близ него часть жизни, знавший его лучше, чем кто-либо другой, признавал в нем дар «диагноста», вы мне позволите пользоваться этим термином. Это точно. Как и в медицине, право на такую характеристику не приобретается даже самой блестящей эрудицией. Дать возможность эрудиции, освобожденной от какого бы то ни было влияния и чуждой пристрастия, проникнуть в мир подсознательного, остаться человеком объективным не меньше чем на 90 процентов – вот что нужно, чтобы быть настоящим критиком. Вот почему так мало великих критиков, почему так редко встретишь это драгоценное соединение.

С того времени, когда я и мой брат узнали в пору самого раннего детства нашу бабушку, рожденную Марию Орлову , и ее сестру Агриппину , между нами, мальчиками, одному из которых было семь лет, а другому – шесть, и двумя этими женщинами, каждой из которых перевалило за семьдесят, установились самые искренние и близкие отношения, сохранившиеся навсегда. При жизни моей матери мы виделись каждый год. В первые же дни летних каникул она увозила нас в Москву. Эти летние месяцы, которые на протяжении нескольких лет мы проводили в подмосковной деревне, среди лесов и равнин, волнующихся нив, напоминавших далекое море, навсегда останутся в моей памяти.
Наши родственники нанимали поочередно дачу то в Петровском парке, то в Новом Коптеве. Моя бабушка, облик которой мне запомнился до последней морщинки, уже в преклонных летах сохраняла больше чем следы красоты. Высокая, исполненная достоинства, немного сутулившаяся под бременем своих 75-ти лет, со слегка дрожавшими руками – следствие старческого и наследственного паркинсонизма, – она сохраняла вид суровый, но располагающий. Вот я ее вижу: она держит в руках маленькую серебряную табакерку с нюхательным табаком, берет щепотку этого возбуждающего вещества, не лишенного, быть может, бактерицидного действия, нюхает, морщится. В то время всякая дама в летах нюхала табак. Тетушка Агриппина также предавалась этому, и даже в большей степени.

Каждое утро все мы собирались за ранним завтраком. Он был достаточно обильным, этот ранний завтрак: деревня, Москва… Кофе со сливками, с восхитительными московскими сливками, которые доставались вместе с маслом из погреба, находившегося в нашем саду. Погребом называется подземное хранилище, которое набивается весной двумя тоннами снега, сохраняющегося на протяжении всего лета. Там основательно замерзали большие бруски масла, хранились сливки, иногда сметана, замораживалась целая груда других продуктов. Масло оттуда вынимали каменным, и надо было его прежде наскрести ножом, чтобы потом распределить по поверхности хлеба. А хлеб-то какой! Его привозили от Филиппова, знаменитого тогдашнего московского булочника. Хлеб был трех сортов: французские булки, калачи, витушки. Часто в это время появлялись приходившие из Москвы пешком разносчики, державшие на голове что-то вроде огромных круглых подносов, на которые были нагромождены самые различные продукты, пополнявшие наш гастрономический арсенал. Вся дача благоухала от аромата фруктов и запаха овощей. Пять сортов земляники, начиная от крошечной, лесной, до громадной виктории, малина, черника, изумительные крымские дыни, распространявшие вокруг себя аромат, прекрасная вишня, которую называли полушпанкой. А затем овощи, которые придавали супу его изумительный аромат.

Когда кончался утренний завтрак, бабушка удалялись в свою комнату; пока она там приводила в порядок свою прекрасную шевелюру, мы ей что-нибудь читали. Это было время наших занятий. В то время мы говорили по-русски как настоящие москвичи, которыми мы и становились. Книги ее мужа казались ей слишком трудными нас, детей. Поэтому она давала нам «Записки охотника» Тургенева или басни Крылова. Мне вспоминаются все еще пышные волосы моей бабушки, поседевшей блондинки, которые она не переставала расчесывать, пока я с трепетом читал Тургенева, объясняя его, Крылова или декламировал «Молитву» Лермонтова. Этот трепет объяснялся следующим. Каждую субботу, утром, бабушка или тетушка по очереди отправлялись в Москву за покупками. Нас в то время больше всего интересовала гастрономическая часть этих покупок. Время от времени и мы отправлялись в экипаже в Москву. Там мы посещали булочную Филиппова, в конце Тверской, недалеко от Триумфальных ворот, большие кондитерские Абрикосова и Эйнема, а часто мы заезжали к Елисееву, этому московскому Феликсу Потэну; магазин Елисеева славился выбором и богатством продовольственных товаров. Иногда мы заезжали к Брокару; в магазине этого прославленного парфюмера мы покупали замечательный одеколон и сосновую воду, которой мы обрызгивали нашу дачу. Если задерживались, отправлялись завтракать в Эрмитаж или Славянский базар. Эрмитаж был типичным тогдашним московским рестораном. Здесь встречались крупные московские купцы, умевшие хорошо поесть, старавшиеся над бесконечным разнообразием блюд. Помещение было обширное. В большом зале играл орган, исполнявший самую разнообразную программу. Прислуживали татары, одетые во все белое, они стояли вереницей от вестибюля до нашего стола. Кушанья, дары щедрой русской земли, были разнообразными и сытными. Знаменитая волжская рыба, сибирские рябчики, блины — все это возбуждало наш ребяческий аппетит. Ресторанное чревоугодничество было продолжительным. Жизнь была тогда еще короче, чем теперь, но на еду тратили больше времени — торопились меньше. Русская, душа еще не прониклась стремлением к быстроте. Пространство и время не заботили ещё неотступно «матушку Россию». Но чтобы мы имели право на все это, необходимо было, чтобы недельный урок был выполнен хорошо — иначе ни Филиппова, ни Абрикосова, ни Эйнема и Елисеева, ни Эрмитажа. Это тяжкое наказание обрушилось на нас только один раз.

По окончании туалета мы с матерью отправлялись пешком в Коптевский лес, откуда после двухчасового блуждания возвращались с корзинами земляники, малины, черники, особенно же грибов, все неядовитые виды которых мы знали. Кроме того, мы приносили большие букеты ландышей, которыми в июне и даже июле бывают усеяны подмосковные леса. Особенно мне эти утренние прогулки по лесу доставляли самую живую радость, воспоминания о них и теперь заставляют трепетать мое сердце. Один раз в неделю, иногда два, нашу мать заменяла бабушка. Шли медленнее, имея возможность хорошо разглядеть дорогу, меньше блуждали.

Вот во время этих-то прогулок бабушка и рассказывала нам очень часто о Белинском.

ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ

(Воспоминания Владимира Георгиевича Бенсиса, внука В.Г. Белинского,
написаны в 1939 г., когда Владимиру Георгиевичу Бенсису (1877–1950) было за 60 лет, по просьбе друга, Д. Шишманова, служившего послом Болгарии в Греции, для болгарского еженедельника «Литературен глас» (ред. Д. Митов). Впервые мемуары внука Белинского были опубликованы на страницах «Литературен глас» 20 января 1940 г. под названием «Личные воспоминания о Виссарионе Г(ригорьевиче) Белинском и его жене» (кстати, в подлиннике Бенсиса заголовка не было). Позже с этого болгарского перевода сделан русский перевод, опубликованный В.С. Нечаевой в журнале «Новый мир» (1961, № 6).
Предлагаемый текст воспоминаний внука Белинского, переведенный с подлинника, печатается по публикации, сделанной пензенским журналистом и краеведом П.Ф. Максяшевым: П.Ф. Максяшев. Мемуары внука В.Г. Белинского // Поиски и находки: Из записных книжек краеведов. Саратов: Приволж. кн. изд-во, 1984).

Дата публикации: 07.06.2018 в 12:02
Последнее изменение: 07.06.2018 в 13:50

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о